Мартин Вальзер. Освенцим и несть ему конца

Может, кто-нибудь рискнёт растолковать, как мы допустили такое? Вполне объяснимо, что оставшиеся в живых и родственники погибших стремятся добиться справедливого наказания, объяснимо и то, что мы, принадлежащие к народному сообществу преступников, надеемся на искупление греха наказанием. Я лично такой надежды не разделяю.

Из истории каждого из преступников известно, что для них нет ничего важнее объяснения их преступления. Им необходимо разобраться в себе. Им необходимо знать, почему они совершили нечто подобное. И вот в этом-то «почему?» уже содержится своего рода оправдание. Выносить в одиночку всю вину невмоготу. А народу, обществу? Мы, во всяком случае, спасаемся именно тем, что свою вину, конкретную ужасную вину перекладываем на плечи горстки палачей. Но решения вопроса: как среди нас, воспитанных людей, вдруг объявилось несколько человек, способных на такое, — мы избежать не в состоянии. Не может быть такой специальности и группы специальностей, способных объяснить содеянное в причинно-следственной связи. Нет таких причин, изложение которых можно было бы приложить к делам следствия. И тем не менее подобная фабрика смерти сооружена нами. Она совершенствовалась нами. Шаг за шагом. По принципу современного разделения труда. Это осуществили специалисты. Каждый работал только в своей области. Своего рода моральный профессиональный идиотизм.

Я рискну привести одно сравнение, которое призвано породить некое представление о том, что следует понимать под научным мышлением. Учёные совершенствуют производство оружия, способного уничтожить человечество. Делают они это без всякого злого умысла. Это законно. У наших национал-социалистов тоже были специалисты, превратившие расизм в научную дисциплину. Многие достигли большого умения в области легитимации. Учёные занимались конструированием фабрик убийства. Одного из работавших в Освенциме звали доктором Фаустом. Другим людям пришлось переквалифицироваться на подручных в области уничтожения. Причём каждому на его уровне: от простейшего до утончённо-циничного. С Освенцимом сотрудничало всё наше общество. Но именно такое представление нам не слишком подходит. Француз или американец может воспринимать картины Освенцима по иному, чем мы. Им нет нужды рассуждать, люди ли мы! Они могут подумать: вот они – немцы! А можем мы думать: вот они – нацисты?! Я не могу. Эта вина родилась в условиях нашей истории. Мы унаследовали всю историю целиком. А не только патентные учреждения и государственные галереи. Мы – продолжение. В том числе и условий, приведших к Освенциму. Это не означает, будто мы ещё раз окажемся способными на нечто подобное. Просто это означает, что нельзя продолжать содрогаться от ужаса при виде этих картин, а затем сразу же искать убежища в своде законов. Наверняка нет никакого способа действий, которые бы соответствовали содеянному в Освенциме. Самая смешная до гротеска попытка – отспорить один-два миллиона убитых, свидетельствует всего лишь об отсутствии правильного отношения к делу.

Всеми нами владеет искушение освободиться от Освенцима. Мы заглядываем туда и тут же отворачиваемся. Продолжать жить с образами увиденного нельзя. Жертвы и преступники находятся по разные стороны. Их только две! Существуют стороны по примирению их. Есть попытки не допустить превращения стыда в полный паралич. Кое-что делается, чтобы люди испросили прощения. Всё это лучше, чем ничего. Но не успокаивает борьба в нас самих. В отпущенное нам для жизни время ясного отношения к Освенциму не существует. У меня нет никакой точки зрения, обретение которой позволило бы мне прийти к окончательному мнению о совершённом; или, по крайней мере, обрести такое чувство, которое заслужило бы понимание жертв и посчиталось бы приемлемым для преступников. Любая картина Освенцима разрушает всякое возможное соглашение с таким прошлым, не помогает ему утвердиться. Ни один немец не может утверждать, будто его соотечественники, принимавшие участие в этом злодеянии, были либо психопатами, либо специалистами, с которыми он не имел ничего общего. А мы разве не психопаты, не специалисты? Общее у нас с ними – наше беспокойство, наш успех, наше приличие, сознание собственной порядочности, наше безграничное доверие к разуму. Нам не нужно демонстрировать ту совесть, которой у нас нет, но, по крайней мере, мы должны признать: Освенцима нам не преодолеть. Ведь мы только после свершившегося пришли к формуле: преодоление прошлого! Ни Бог, ни последовательный гуманизм не предохранили нас от того, что мы задействовали Освенцим, а затем переключились на его преодоление.

Если охватить взором этот отрезок времени, то, исходя из своего опыта, можно сказать, нам чего-то не хватает. Чего-то идущего от Бога и гуманизма. Нам не хватает чего-то существенного, что превыше отдельного существа. Чего-то такого, чему оно обязано. Чего-то, что лишало бы его способности хоть как-то сотрудничать с освенцимской фабрикой смерти. Чего-то, пока ещё не сотворённого ни Богом, ни гуманизмом. Мы слишком рано освободили себя. Перед зрелищем Освенцима любой человек может осознать: процесс освобождения должен продолжаться. Всю жизнь. В нас. Хотя мы всё ещё не способны отыскать ту тональность, в которой следует говорить об Освенциме. А каждый, в одиночку, может признаться лишь в том, что мы пока ещё не вооружены способностью взять на себя вину за Освенцим. Другими словами: после всех либеральных и оправдательных актов мы начинаем воображать, будто не причастны к происшедшему. Если иметь ввиду Освенцим, то нам дают понять, что как индивидуумы мы невиновны: всё, несвойственное нашей индивидуальности, ставшей за это время твёрдой как алмаз, мы принимаем – как нечто иррациональное, вышедшее из употребления…

Таково мнение, которое может возникнуть у отдельной личности при виде освенцимских картин. Нам, гордящимся своим ни к чему не обязывающим плюрализмом, следовало бы признать, что как индивидуальности мы не в состоянии нести в себе то, что стало нашей историей.
<…>
Содеянное сообща одиночка выдержать не в состоянии. Отсюда замешательство, вытеснение эмоций. И всё это – сплошной официоз по отношению к Освенциму. Оставшиеся в живых и родственники погибших вдруг, будто с помощью оперно-сценического трюка, оказываются лицом к лицу с просто расслабленными, современными, освобождёнными от всяких обязательств индивидуумами.
Немцы – что это такое? Восток? Запад? Немецкий народ? Впервые слышу. Мы – кёльнцы, берлинцы, штутгартцы, франки или вестфальцы. Но не немцы. Эта фирма обанкротилась в 1945-м году.
<…>
А мы? Позволяем управлять собой. Мы все. Мы куда ближе друг к другу, чем того хотелось бы поставщикам нашей независимости и производителям нашего индивидуализма. Освенцим связывает нас одним: как мы реагируем на Освенцим… Ну, сознаемся же хоть раз – именно это нас тесно связывает. Однако достаточно скверно, что лишь самое отвратительное – вина за Освенцим оказывается способной вызвать нашу общность. Картины Освенцима являют противоположное тому, что обнаруживается в зале суда: там преступников – единицы, а жертв – легион. На картинах же из Освенцима – жертв единицы, а преступников – вся нация. Сегодняшний индивидуум эмансипировался от нации. Индивидуум – член общества и разрешает ему управлять. К тому же он оплачивает официозную активность. Управление преодолением также относится к разделению труда, которое допустило появление Освенцима. По системе делегирования. Но исповедоваться, каяться, молиться мы тоже больше не можем. А размышлять о своей пригодности можем? А, может быть, следует предположить, что мы способны раздумывать о своей вменяемости. Ведь, видимо, её нельзя доказать с помощью одной только способности к действиям и ощущениям, а придётся прибегнуть и к способности быть сопричастным, солидарным. А что означает «сопричастность»? Я думаю, даже память о жертвах и прежде всего об оставшихся в живых не может служить этому, когда преступления такого масштаба взваливаются задним числом на парочку чудовищ. Что это за селекция: я связан с другими, пока речь о «Фаусте» Гёте, но с доктором Фаустом из Освенцима у меня нет ничего общего. Нет, общего у меня с ним ровно столько, сколько общего с Гёте. Я считаю опасным, если во все времена в прошлом и в будущем общества народы, государства со всей их властью и мощью оправдывают и совершают преступления, а потом начинают селекцию преступников.

В такое время, когда большие преступления совершаются сверхиндивидуальными преступниками в условиях своего рода полной легальности, уже недостаточно казаться раскаявшимся под видом индивидуальности, а совесть превращать в дело администрации, с которой ты связан лишь как налогоплательщик.
Я считаю преступником того, кто принадлежит к обществу, преступление совершающему. Пример тому мы продемонстрировали Освенцимом. Никто не может нам сказать, как нам обходиться с сознанием этого преступного общества. За какую его часть и какие последствия совершённого преступления считает себя ответственным тот или иной человек – это его дело. По сему поводу предписаний быть не может. Всё произносимое или содеянное – это осознание. В отличие от признания для других и перед другими, осознание свершается только ради себя и только перед самим собой.

Достаточно одного взгляда на Освенцим, и каждый должен будет признаться, что мы со всем этим не разделались. Всё равно, как ты с этим поступишь, но переложить свой долг на чужие плечи ты не сможешь. Не сможешь справиться с этим. Насилие исходило от тебя и теперь возвращается к тебе. Недостаточно задавать вопрос родителям и прародителям: как оно совершалось? Теперь надо спрашивать только самого себя.

Больше всего мне хотелось бы не смотреть на Освенцим. Но я принуждаю себя к этому. И мне известно, как трудно себя заставить. Если я некоторое время не принуждаю себя смотреть на него, то замечаю, что начинаю дичать. Когда же заставляю себя взглянуть то замечаю, что поступаю так ради своей адекватности.

В дальнейшем позиция Мартина Вальзера по вопросу отношения к проблеме памяти об Освенциме претерпела серьёзные изменения. Свои сомнения по поводу правильности политики памяти о Холокосте и инструментализации этой памяти он высказал в выступлении 1998 года, которое вызвало протесты и резкую полемику (см. http://de.wikipedia.org/wiki/Martin_Walser, часть «Paulskirchenrede und „Walser-Bubis-Kontroverse” 1998»)