24 марта 2011
«Записки пациента»: воспоминания о советской медицине
Л.С. Суркова с подругой в Твери в 2007 г.
Очерк Людмилы Сауловны Сурковой (род. в 1919 г.) рассказывает о том, как менялась советская и российская медицина на протяжении ХХ в. Эти изменения автор имела возможность наблюдать собственными глазами. Одновременно с публикацией «Уроки истории» анонсируют открытие новой рубрики – «Семейные воспоминания», где могут быть размещены мемуары (или их фрагменты), хранящиеся у читателей.
ЗАПИСКИ ПАЦИЕНТА
(в письме к врачу)
Дорогой Саша!
Восьмидесятичетырёхлетний стаж пациента позволяет мне уловить особенности эволюции советской и русской медицины за это время.
Они параллельны изменению общественной морали и достижениям научно-технического прогресса. Как и в других областях жизни, этот прогресс – палка о двух концах. Большинство людей к замечательным возможностям, которые дал прогресс, оказались морально не готовы.
Пример: увеличилось разнообразие лекарств, параллельно увеличилась их фальсификация.
Учитывая эффект плацебо, около половины пациентов выздоравливают лишь от доверия к врачу. Насколько это доверие оправдывается?
Есть некоторая ностальгия по родному участковому врачу, который знает всё о твоей болезни и о тебе, и всегда поможет.
Прослежу это, главным образом, на своих многочисленных болезнях:
На насморк вообще раньше не обращали внимания. В детском саду все дети были сопливые.
Хронический тонзилит украшал мои миндалины многочисленными «пробками» с пяти лет. Вырезать гланды мама категорически запретила, ссылаясь на их барьерные функции.
Но эти функции не действовали. Другие болезни одолевали всю жизнь: фронтит, гайморит, беспрестанные ангины, гнойный отит, полипы в носу и гортани.
Стоматит, кариес, пульпит, гангрена зубов, искривление корней, ретинированный клык (прорезался в 42 года), воспаление надкостницы, парадонтоз, рассасывание эмали в шейках зубов. Пока все зубы, несмотря на лечение, не заменили протезами.
Лимфаденит, сучье вымя, острый тирсоидит, опухоль яичника. Панариций с лимфангитом, пришлось сделать резекцию фаланги.
Дважды – сотрясение мозга. Разрыв сухожилия. Привычный вывих лодыжки. Бурсит. Переломы плечевых и лучезапястных суставов (перед тем, как идти в больницу, дома накладывала шину и охлаждала водой, чтобы гипс не наложили на отёк).
Полиартрит. Рожа с рецидивами. Повторяющийся фурункулёз.
Бронхит, пневмония, левосторонний плеврит, инфильтрационно-пневматический туберкулёз.
Аллергия – сывороточная болезнь, отёк Квинке, аллергическая астма, аллергия на мех, шерсть, яблоки, капрон, стиральные порошки и многие лекарства.
Эзофагит, гастрит, колит, дизентерия, паратиф, панкреатит, послеродовой геморрой.
Левосторонний пиелонефрит с нисходящим циститом. Снижение функции левой почки.
Экстрасистолы, ревматический эндокардит, аритмия, миокардит, миокардиодистрофия, стенокардия, гипотония, позже гипертония, брадикардия. Атеросклероз мозговых сосудов.
Неврозы – общий, вегетативный, кардиальгический. Постгриппозный выкидыш, осложнённый эндометритом.
Липома. Две ангиомы. Базалиома носа. Лекарственный агранулоцитоз. Анемия.
Ежегодно – одна-две травмы, не считая бесчисленных порезов, ушибов, ожогов.
Два раза сбила машина. Один раз попала между буферами порожняка, а состав тронулся, его толкнул электровоз. Два раза включалась в электросеть – первый раз в шахте, 380 вольт, второй раз дома, 220 вольт, я потеряла сознание, очнулась в постели. Ток прошёл через сердце, от этого начисто прошла стенокардия. Руки опухли, пальцы – как сардельки, ожоги от впаявшихся проводов. Но сердце заработало, и даже прошла простуда с температурой!
Болела всеми детскими болезнями, кроме дифтерита, хотя диагноз ставили трижды. Один раз даже вкатили столько сыворотки, что я опухла от аллергии с ног до головы.
А анализ диагноза не подтвердил.
Надоело перечислять, список не полон. А результат парадоксальный – дожила до 88 лет, и пока на ногах. Скорее всего оттого, что всегда было некогда.
* * *
Все болезни, кроме вирусных и передаваемых укусами, я получила не заразным путём.
Со своими микробами я живу в мире и согласии. Пока не наступит переутомление, переохлаждение, перегрев, голод, обжорство, стресс.
От этого иммунитет мгновенно падает, подавленные микробы оживляются, образуют вирулентные штаммы, и даже становятся заразными, особенно в ненастную погоду.
Микробы, полезные и вредные, окружают нас везде и всегда. В хвойных лесах – меньше, в городах и мегаполисах больше. Говорят, человек носит на себе около 3 кг микробов.
Так же и гельминты: яйцеглисты витают в воздухе, особенно в грязных, пыльных местах и над скоплением людей. Но при попытке проникнуть в тело здорового, крепкого человека им мешает иммунитет. Если же человек ослаблен, то путь свободен. Описаны случаи, когда яйца аскарид током крови заносило в мозг. Иммунитет, кроме иммунной системы, зависит от способности мозга нормализовать гормональный и ферментный баланс.
Однообразные диеты, голод, пресыщение – нарушают этот баланс.
В детстве я заболела панкреатитом из-за того, что мама держала корову и пичкала нас молочными продуктами: на молоке – суп, каша, картофельное пюре, суррогатный кофе. Для переваривания молочного изобилия ферментов у меня не хватало. Молочная пища вылетала непереваренная и обесцвеченная.
Вспоминая это с содроганием: мучительная опоясывающая боль, тошнота, рвота были непереносимы, изнуряли. Родителей дома не было, лежала молча, чтоб не показать боли.
Один взгляд на бутерброд с маслом вызывал тошноту, рыбий жир – рвоту.
К счастью, корову продали. Мама увезла нас на дачу. Привезла картошку, морковь, капусту.
Я взяла кочанчик, спряталась, и весь съела. Не знаю, были ли сальмонеллы Schoctmulleri в капусте или внутри меня. Но я объелась, ферментов не хватило, внутри непрерывного химуса они размножались.
Не прошло и часа, я уже лежала в кровати, перед ней перешёптывались врачи. Они куда-то удалялись, комната вытягивалась, как труба, звуки еле доносились.
Одеяло давило, как доска, я пыталась пожаловаться, не получилось.
Очнулась вечером в Смоленске. В Бакинституте утвердили диагноз – паратиф В.
Не знаю, связана ли с этим потеря абсолютного слуха и ухудшение памяти, но по времени совпало.
Летом 1929 г. мы жили в селе Гнёздово. Началась насильственная коллективизация. Магазин пустовал. Зато было много дешёвого мяса – крестьяне резали скот, чтоб не отдавать в колхоз.
Мама была в командировке, закупала в Москве материалы для пломб. С нами осталась тётя Роза. Купила свежей телятины, нажарила с луком, целую сковороду, запах на всю комнату. Со времени паратифа я жира не переносила. Но было так вкусно! Результат сказался через полчаса. Две недели пролежала без памяти с токсической дизентерией. Раза два приходила в себя, видела склонённое надо мной лицо тёти Розы. Спасибо, она смогла меня выходить. С трудом.
В третьем классе учительнице надоело терпеть мою неряшливость и кляксы в тетради. Она рассердилась, и на виду у всего класса разорвала тетрадь. Я до того оскорбилась, что дома спряталась в угол за ванной и долго плакала. Иммунитет снизился. В итоге – ангина с высокой температурой. Но писать стала аккуратно.
Для ангин бывали и другие причины. Зимой в квартире было холодно – не хватало дров. К тому же тогда считалось, что холод детей закаляет, а тепло изнеживает.
На улице я не мёрзла. Бегала, копалась в сугробах, играла в снежки, прыгала в снег с крыши сарая. Мама неуклонно следила, чтоб на прогулку были одеты рейтузы, гетры, валенки, шапка, башлык с ушами, пальто, варежки на шнурке.
Я убегала в сквер, на Блоны, сбрасывала на скамейку ненавистную сбрую, кувыркалась в снегу, лепила из него фигурки. Потом чистилась, одевалась, и возвращалась домой. От этого не простуживалась ни разу.
А дома приходилось сидеть, читать, писать в холоде. Я замерзала и заболевала, обычно ангиной. Маме признаться боялась – она охала, вздыхала, глядя на термометр, делали на горло компрессы, вставала ночью, давала дышать через ингалятор, поила чаем с лимоном.
Приходил участковый врач. Снимал пальто, оставался в белом халате. Снимал анамнез – спрашивал у меня и у мамы. При каждом посещении смотрел язык, горло. Отворачивал нижние веки – нет ли анемии. Считал пульс. Прослушивал и простукивал сердце и лёгкие. Смотрел, нет ли сыпи. Мял и щупал живот, железы, печень. Проверял рефлексы. Пробовал, нет ли симптомов Кернига и Брудзинского – запущенный менингит тогда не излечивали. Если болела голова, простукивал гайморовы и фронтальные полости.
Если бы спустя 50 лет врачи так же тщательно вели осмотр, трёхлетняя дочка моего знакомого не оглохла бы от запущенного менингита. Её смотрели несколько врачей, ничего не замечали, а когда схватились – еле спасли от смерти, в больнице. Теперь она глухонемая.
С трёх лет я просиживала в зубоврачебном кресле. К счастью, лечила мама, а её пломбы никогда не выпадали. Казённые материалы и пломбы, просроченные лекарства, мама никогда не использовала. Брала командировку в Москву и покупала на Арбате высококачественные.
Обезболивание при лечении тогда не применяли. Но мама пациентов не щадила – обрабатывала полость до полной чистоты и стерильности. Инструменты всё время кипятила – стерилизатор стоял на плитке в кабинете. Случалось, некоторые врачи клали инструменты в спирт, потом употребляли для следующего больного, утверждая, что нет слюны без бактерий. Мама возражала, что у каждого бактерии свои, а на чужие нет иммунитета. Не допускала попадания слюны в обработанную полость.
Сама растирала пломбы, никому это не доверяла, утверждая, что даже плохо замешанная оконная замазка, и та отпадает. Нужно молекулярное сцепление.
Постоянные пломбы ставили серебряные, амальгаму мама растирала сама, у неё, при проверке, оказалось в крови больше ртути, чем у остальных врачей зубоврачебной амбулатории.
Ссорилась с коллегами, которые во время приёма болтали за общим столом, или принимали без очереди больных без острой боли. Меня она усаживала в кресло после работы.
Принимала не больше 17 человек за приём. Из-за этого ссорилась с главврачом, требовавшим выполнять план – 30 человек в день. Ссылалась на авторитетный тогда учебник Лукомского. Он считал, что приём больше 16 человек в день – профанация.
Протезированием и удалением не занималась – главной задачей было – сохранить зубы. Вылеченный зуб, невыпадающие пломбы – считала делом чести.
В Смоленске, когда мы с мамой шли по улице, встречные пациенты останавливались:
– Ревекка Павловна, здравствуйте! Ваша пломба вечная, уже 20 лет цела.
Так же она воспитывала своих учеников. Была убеждена, что врач, который не знакомится с новыми достижениями, не читает книг по специальности – профессионально непригоден.
Маленькая я читала всё, что попадалось под руку. В том числе и мамины медицинские книги того же Лукомского; «Анатомию и физиологию человека», автор Ранке, перевод с немецкого. Они были изданы на плотной бумаге, толстые, с цветными литографиями, до сих пор помню. Мне их подкладывали на стул, из-за маленького роста. Не знаю, читал ли их твой папа, но думаю, что скрытое влияние на него мамины разговоры с сослуживцами и медицинские книги в доме, вероятно, имели.
Вообще почти все смоленские врачи были энтузиастами бесплатной медицины. Я помню лишь одного врача, Полуэктова, занимавшегося платной практикой. Он был кожновенеролог.
Самый авторитетный консультант Горздрава, профессор Певзнер, терапевт, зав. инфекционной больницей и преподаватель мединститута, мог ночью по стуку в окно (жил на первом этаже) вылезти на улицу, чтоб жена не задержала, и отправиться куда-нибудь далеко, за Днепр, чтоб посмотреть тяжелобольного. Бесплатно.
В Москве в это время частных врачей было много, родной брат Певзнера, специалист по заболеваниям ЖКТ, брал 100 р. за визит, а за обедом у него прислуживали лакеи (как, впрочем, и у Луначарского).
Врачебных амбиций я в те годы не встречала. У моей постели обычно собирался консилиум из нескольких врачей. Каждый высказывал своё мнение, никого это не обижало. Певзнер был оптимистичен, Абезгауз осторожен, Липкин все диагнозы проверял анализами – он был главврач Бакинститута.
В 20–30-е годы ХХ века терапевты мало что могли сделать для больного. Не было нынешней медицинской индустрии, медтехники, антибиотиков. Набор лекарств – скудный, микстуры и капли готовили в аптеках по рецепту, выдавали в овальных лубяных коробочках, на крышки приклеивали расширяющиеся полоски бумаги с предписаниями. Зато не было разнузданной и преступной рекламы, бесчестной конкуренции фармацевтических фирм, фальсификации препаратов, безответственного, бесконтрольного распространения непроверенных лекарств и пищевых добавок, невиданно дорогих и зачастую вредных.
Пневмонию лечили банками, горчичными обёртываниями, горячим чаем с лимоном, горячими ножными горчичными ваннами, после которых ноги смазывали скипидарной мазью и одевали шерстяные носки. Комнату часто проветривали.
В каждом доме держали бинт, вату, йод, марганцовку, водку для компрессов, компрессную клеёнку, стеклянные ингаляторы, грелки, пузыри для льда, аптечные банки, горчицу в порошке, скипидарную мазь, спиртовку, кружку Эсмарха.
При простуде и бронхитах – чай с лимоном, малиновый сироп, липовый цвет, горячее молоко с мёдом или с содой и боржоми, иногда горчичники.
При ангинах – полоскания, стрептоцид, ингаляции горячим паром, компрессы, чай с малиной, лимоном. Если очень высокая температура – аспирин. Вегетарианская диета, чтоб не перегружать почки, и не менее трёх дней после снижения температуры – постельный режим, чтобы не перегружать сердце.
От туберкулёза лекарств не было, его лечили хорошим питанием, режимом и чистым воздухом. Мама меня вылечила персональными свиными отбивными, в постель подавала. А весной отправила на полгода в санаторный дом отдыха, в сосновом лесу. За это отрабатывала там всё лето на полставки. Кровать стояла у окна, был май, я открывала окно настежь. Два раза в день обливалась холодным душем, ходила босиком, дышала сосновым воздухом. “По принципу «пан или пропал». Не пропала.
Когда у мамы в молодости был туберкулёз, брат отправил её в Швейцарию, в Давос, в санаторий, где она прекрасно питалась и дышала горным воздухом днём и ночью – спали с открытыми окнами и паровым отоплением.
Когда плевритом заболел твой папа, отнесли в Торгсин столовое серебро, чтоб купить ему муку и масло.
Питание, чистый воздух, красивая природа, внимание и авторитет врача, сестёр, санитарок – считались главными для выздоровления.
Поэтому все больницы окружали садами и парками, со скамеечками и беседками для выздоравливающих.
По себе могу судить, что с горя можно заболеть, от нечаянной радости выздороветь, от созерцания красоты – окрепнуть. Тогда это понимали интуитивно. Теперь это доказали нейроэндокринологи.
А от очереди к врачу в поликлинике, когда врач опаздывает, а неизвестные люди идут без очереди, оставляя ждать стариков и инвалидов с высокой температурой, давление у меня зашкаливает за 220 мм рт. ст.
В довоенные годы врачей так уважали, что выздоравливали от одного участливого обращения.
В детстве меня стала донимать горечь во рту. Мама отвела к знакомой фельдшерице. Та, на моих глазах, налила в стакан вишнёвый сироп, разболтала с виннокаменной кислотой, полученную шипучку я выпила.
Прошло раз и навсегда. Дети внушаемы. Это как эффект плацебо или вера в закаливание. Было бы доверие к исцеляющему.
В поликлинике на Правде лучшим терапевтом считалась Берта Фёдоровна. Её угрюмость и резкость подавляла и портила настроение. У меня от одного её вида сердцебиение начиналось, я к ней не ходила.
Врач был как волшебник, казалось, он знает всё. Отчасти так и было – все врачи после института отрабатывали стажировку в сельских больницах. Твой папа учился в институте на чистые пятёрки и мог сразу попасть в аспирантуру. Но предпочёл сначала пройти сельскую стажировку в качестве главврача в дер. Тёсово, под Вязаной. Там его и война застигла. Когда наши войска отступали, они остановились в Тёсове. Аба запрягал лошадь, ехать в райцентр за зарплатой. Командир попросил Абу разместить в больнице раненых. Сразу после подготовки мест – приказ отступать. Аба был белобилетник, но ушёл с войсками.
Нацепили ему майорские шпалы, с ними он прошёл всю войну, большей частью в полевом эвакопункте. Вернулся из Румынии только в августе 1945 г. Сразу поступил в Москве в аспирантуру при институте экспериментальной медицины. Жил в общежитии, зарабатывал рефератами и переводами статей по передовым исследования в медицине.
Накануне нового года пьяный водитель троллейбуса заехал на тротуар, переломал Абе ключицы, рёбра, ноги. Почти год он пролежал в хирургии Первой градской.
Однако аспирантуру кончил в срок, и защитил диссертацию по сыпнотифозным риккетсиям, не переставая зарабатывать переводами.
Думаю, что работа сельским врачом-универсалом и операционная практика в эвакопункте обогатили его опытом, который позднее пригодился.
Военные годы в тылу
С первого дня войны врачей стали посылать на фронт. В больницах остались работать инвалиды, женщины, старики. При этом число больных катастрофически росло, а условия работы сильно ухудшились. При больницах, в клубах, санаториях, домах отдыха, общежитиях открыли госпитали. Случалось, раненых временно укладывали на матрасах прямо на полу. Краткосрочные курсы экстренно выпускали фельдшеров и медсестёр.
От голода, холода, переутомления обострились хронические болезни, появилось много гнойных инфекций.
В начале 1942 года мне довелось в плохой одежде провести три дня на крепком морозе. После этого три месяца пролежала в клинике Саратовского мединститута, она же госпиталь. Несмотря на войну и плохое снабжение, там ухитрились отлично организовать содержание и лечение больных.
Лекарств не хватало, медтехники тоже, электричество часто отключали, в запасе были свечи, спиртовки, примусы, керосиновые лампы. Однажды из-за этого опытная сестра ввела в вену воздух, больная ослепла. Сестра была в отчаянии. Утром пузырёк рассосался, больная прозрела.
* * *
Когда меня внесли в палату, из соседней комнаты слышны были крики, стоны, мольбы: «Сестричка, помоги! Сестра, мочи нет, уколи!»
Сестра принесла мне понтапон. Я спросила:
– Что это они там все так кричат?
– В эту палату положили тяжело раненых. Им давали морфий. Теперь всё зажило, а к морфию привыкли, требуют.
– Зачем же вы мне понтапон принесли, там морфин?
– Так спать не будешь.
– Нет уж, потерплю, раз просветили.
Недооценивали тогда опасность привыкания.
Лечили меня салицилкой, тошнотворно-сладким порошком. Дефицитным, мама достала. Прогревали «тепловой ванной» – самодельным фанерным полуцилиндром, утыканным внутри электролампами. Им накрывали всё тело, с ног до шеи. Когда смогла передвигаться, ходила на диатермию.
Больным пневмонией было хуже. Выживали те, кому доставали дорогой сульфидин.
Моя соседка, после недели мучений, пережив кризис, уснула наконец. Пришла сестра, выпускница краткосрочных курсов, стала её будить. Я ужаснулась:
– Что вы делаете, она уснула после кризиса!
– Так я только хотела спросить, можно ли с её тумбочки взять книжку почитать!
Случай единичный, остальные сёстры работали самозабвенно.
Каким образом в больнице смогли организовать вкусное и сытное питание, я так и не поняла. Больным анемией, вдобавок, ежедневно доставлять с бойни парную печень. Её рубили с луком и солью. Кто мог есть, выздоравливал. Двадцатилетнюю радистку тошнило и рвало от сырой печени, она умерла.
В Саратове морозы доходили до 40 градусов, дров не хватало. Топили шелухой от семечек, покупали на маслозаводе.
Артисты МХАТа, эвакуированные в Саратов, скупили весь нафталин – компактный, и горит жарко. Но в больнице было 18О тепла!
За три месяца мне довелось дважды прослушать курс диагностики и лечения сердечно-сосудистых заболеваний. Курс вела в нашей палате завотделением Софья Владимировна среди студентов мединститута. Они учились пальпации, аускультации, анализировали результат, ставили диагнозы.
После выздоровления я, наконец, решилась удалить миндалины. В поликлинике, где работала мама, отоларингологом был профессор Ураз. Он посоветовал не делать сразу экстирпацию, а поэтапно выжечь термокаустером.
После первого сеанса я легко, ничего не чувствуя, пришла домой. А утром лежала, не в силах сесть, с высокой температурой. Квартирная хозяйка, осмотрев горло, удивилась:
– Если бы я не знала, что вчера была операция, решила бы, что дифтерит – всё горло в плёнках.
Ураза посоветовал больше не трогать. Иммунитет, как у всех в войну, недостаточный. Предпочёл осторожность амбиции.
* * *
Через полгода я приехала по вызову из института в маленький южно-казахстанский городок Кзыл-Орду; бывший Петровск, столица Казахстана, ныне областной центр.
Население области на 90% сифилитики. Бытовой сифилис из-за традиционного обязательного гостеприимства и недостатка воды.
Война наводнила город эвакуированными – корейцы с Дальнего Востока, украинцы, русские, польские евреи, украинские студенты, в том числе Московский институт механизации и электрификации сельского хозяйства, куда я поступила на 3-й курс.
В общежитии, как в тюрьме, тесно, в одной комнате даже нары.
По карточкам выдавали только 400 г. хлеба и обед – две горсточки колючих ржаных клёцок, сиротливо плавающих в жёлтой воде.
За зиму студенты оголодали, лежали по 30 человек в тифозной палате. Многие умерли.
Мы с мужем сняли вместо квартиры тамбур между кухней и комнатой, без окна, еле втиснулась казённая койка. В комнате после развода поселился хозяин и наглухо забил дверь в тамбур. В кухне осталась хозяйка. Вместо платы мы пообещали дрова – студентов послали на саксаул, в том числе мужа. Но его отозвали и направили в Гурьев, бригадиром тракторной бригады.
Зима настала ранняя, белоснежная, морозная, ветреная. Мёрзлая пыль стучала в окно, на улице била по лицу. Вода на полу замерзала. Хозяйка резонно потребовала дров. Пришлось с двумя девочками из общежития отправиться на пароме через Сыр-Дарью в степь, поросшую верблюжьей колючкой, с иглами по 5–7 мм.
Иглы твёрдые, колючие. Кое-как нарубили, связали, дотащили. Вспотела, сбросила телогрейку, помчалась в столовую за клёцками. Продуло. Как всегда – ангина, температура 39ОС. Болит горло, спина, цистит с кровью. Сортир на улице. Приходят девочки из общежития, топят плиту колючкой, варят кашу – есть не могу. Прошу вызвать врача.
– С ума сошла! Три дня высокая температура, горло болит – сразу в тифозный барак увезут, тиф обеспечен, а выздоровление – нет.
Десять дней промучилась, заявляется Валя, небритый, со связкой копчёной рыбы и рисом в рюкзаке! Та самая нечаянная радость. От которой выздоравливают. Температура вмиг упала. Жаль, на память остался хронический пиелонефрит.
В Кзыл-Орде я впервые столкнулась с недобросовестными медсёстрами. Холодным, ветреным утром мы обнаружили в сухом арыке около общежития лежавшую женщину. Грузную, отёкшую, с пожелтевшим, оплывшим лицом и тусклыми глазами. Отстала от поезда. С большим трудом вчетвером дотащили беднягу до больницы. На приёме сидят три сестры:
– Где вы её взяли? – осведомилась первая.
– Около железной дороги.
– Вот и ведите в железнодорожную больницу, – порекомендовала вторая.
– Мы её не берем, не наш район! – отрубила третья.
Я взъярилась:
– Не примете немедленно – не поленюсь, Горздрав и райком на уши подниму! Тогда уже вам не поздоровится.
Неохотно отложили семечки, записали и отправили её в палату.
По возвращении в Москву в общежитии оказалось холодно, всё время отключали электричество. Зато по карточкам давали 350 г. чёрного хлеба и булочку-сайку – 200 г. Из хлеба с техническим глицерином варили соус, а сайку меняли на кило картошки и пучок укропа. Под новый год удалось раздобыть горох и американское топлёное сало, лярд. Начистили картошки, поставили варить роскошное варево. Только оно закипело, выключили свет[fn]Поскольку в 1943 г. общежитие отапаливалось скудно, студенты пользлвались электроплитками. Проводка такой нагрузки не выдерживала, и свет выключался. В зависимости от того, какая фаза из трёх отключалась, свет мог или погаснуть, или остаться, но с напряжением 120[/fn].Стала снимать – обварила ногу. Спать после этого не могла, и целую неделю, как включат свет, доваривала суп. Съели с удовольствием. Но язва от ожога не заживала полгода, пока я не поехала в мае на практику под Ростов, где наелась сельди – была путина, язва затянулась через три дня.
Первые послевоенные годы
В Москве и Подмосковье питались в основном картошкой. В Москве её сажали во дворах, на бульварах, в скверах. Никто не воровал. Но в 47-м снег выпал в июне и погубил картошку. Снова голод.
Я жила в Подмосковье, работала в Москве. Экономила талоны, пообедала в буфете мороженым. Заночевала у родни. Горло быстро разболелось, шея опухла, встаю с кровати – падаю. «Скорая» увезла в Боткинскую в дифтерийное отделение. Утром собрали консилиум. Зав. отделением обратилась к врачам:
– Мне за вас стыдно! Как вы могли заподозрить дифтерит! Совсем не тот габитус. Дифтерийные больные бледные. А здесь гиперемия, красное лицо. Надо взять мазок. Возможна ангина Винсента. А пока – кладите в бокс и приставьте санитарку для ухода.
Санитарка честно проверяла каждые 2 часа, щупала ноги, меняла грелку.
Анализ выявил родной гемолитический стрептококк. Абсцесс лечили стрептоцидом, ингаляцией, грелками. Собирались вскрыть, но он прорвался. Меня восхитила работа санитарки: при входе в стеклянный бокс она мыла руки, переодевала халат, тапочки. При выходе снова переодевалась. Еду ей перекладывали из окошечка в мою посуду. Одевала резиновые перчатки для уборки. Кормила меня с ложечки, уговаривала проглотить – я не могла. Тогда она всё доедала!
– Как же вы не боитесь заразиться? – поразилась я.
Она засмеялась:
– Милая! Для чего же я работаю с тяжёлыми больными? У меня грудной ребёнок. Ем и спасаю его и себя.
Кормили действительно хорошо: котлеты, рулеты и каши с крольчатиной. Привозили недобитых подопытных кроликов из института экспериментальной медицины.
В соседнем боксе одиноко плакала трёхлетняя девочка, больная скарлатиной. Каждый день к ней заходила зав. отделением, приносила конфеты, спрашивала – что она хочет, чтоб принесли.
Но Ирочка хотела только маму, что было невыполнимо из-за карантина.
Три недели после ангины меня лечили от миокардита. Поддерживали уколами стрихнина.
Через пять лет снова привезли в то же отделение, с тем же диагнозом, таким же ошибочным. Поразили грязные полы, неряшливый и необязательный персонал… Вместо бокса выставили в коридор.
Прежнюю заведующую уволили за национальность во время «дела врачей-убийц».
В 1948 г. весной я стояла в большом московском дворе в очереди за хозяйственным мылом. На ладони чернильным карандашом поставили номер 1036. В Москву я приехала рожать – на Правде не было роддома, телефона и машины «скорой помощи». В 10 утра начались схватки. Решила достоять. Первые роды длятся долго, а мыло ребёнку нужно. Ушла только получив мыло. В роддом добралась в 3 дня. При осмотре спросили:
– Вы знаете о ягодичном предлежании?
– Знаю.
– Что ж тогда поворот не сделали? Ведь 50% смертности матери или ребёнка!
– Спасибо, вовремя сказано. Хорошо, что меня этим не проймёшь. У другой бы родовая деятельность прекратилась…
Они спохватились:
– Не беспокойтесь, сейчас положим вас на стол, принимать будут врач и акушерка.
Действительно, всё организовали отлично, принесли кислородную подушку, приготовили горячую и холодную воду, подбадривали. Роды прошли хорошо. Роддом оказался образцовым. Дети ухожены, персонал чистый, заботливый. На всякий случай продержали 10 дней.
Через три месяца на пальце правой руки образовался панариций. Надо стирать, купать ребёнка. Валя лежит с тяжёлым ревмокардитом.
В поликлинике через день делали небольшой разрез, выпускали гной, перевязывали. Вместо хирургов работали терапевты. Инструменты не стерилизовали, а опускали в спирт. Я попросила сделать снимок, они на нём ничего не нашли. Боль угрожающе усиливалась, я не спала.
Припухли железы, по руке пошли красные полосы. Приехала мама, отвезла к хирургу Одинову. Он взглянул на снимок и рассердился:
– Что у вас за хирург? У тебя же секвестр отделился. Ложись на кушетку, придётся на старости лет панариций резать. Снял ноготь, подушечку пальца разрезал на 4 сектора, фалангу выскоблил, секвестр выбросил. Промыл, сложил, связал, сказал:
– Послезавтра сделать стерильную повязку и приложить мазь Вишневского. Через три дня повтори.
Через неделю всё срослось. Сглаживалось долго.
Вскоре у Наташи на незаросшем темечке вырос огромный фурункул. Она плакала, не спала. Нашим хирургам я её доверить не могла. Накипятила инструментов, разложила на стерильных салфетках. Валя сделала широкий, во всю опухоль, разрез. Гной вышел, наложили повязку, девочка уснула. Проснулась здоровой.
В 1950 г. я снова приехала в Москву родить. Остановилась у дяди на Большой Молчановке. Ночью начались схватки, двоюродный брат проводил до ближайшего роддома им. Грауэрмана. Он числился образцовым. Брата попросила подождать на улице – вдруг не примут из области. «Полы паркетные, врачи анкетные». Узнав, что я не из Москвы, они заявили:
– Поезжайте к себе в роддом!
– Не могу, схватки начались, на крыльце рожу.
Убедившись, что это правда, отвели в полутёмную предродилку, на продавленную кровать, застланную пятнисто-серым бельём, похоже, никогда не стиравшимся.
Сестра предложила для обезболивания понюхать закись азота. Я отказалась, боль всё-таки показатель. Дальше никто не подходил. Сёстры в несвежих халатах сновали, не обращая внимания на узкотазых стонущих мучениц.
Мне на просьбу положить на стол заметили мимоходом: «Подождёшь, не кричала ещё». А я вообще не кричу, только кручу головой.
Соседка советует:
– Голову открутишь. Легче покричать.
Но я уже родила, слишком быстро, боялась, что ребёнок упадёт, села посмотреть. Девочка лежала скорчившись, спинкой вверх, как зайчишка, на грязном белье. Не выдержав, я возмущённо заорала, призывая врача. Подошла сестра-стахановка, говорит, всё в порядке. Унесла ребёнка, меня положили на стол, потом перевели в палату на 2-й этаж.
Наверху в палате оказалось на удивление светло и чисто. Белоснежное бельё, телефон на тумбочке. Уронила полотенце – несут новое. Есть чем полюбоваться, если придёт комиссия. Показуха. Девочку выписали сильно похудевшую, в красной сыпи.
Другая роженица при выписке получила ребёнка с опрелостями и прилипшими остатками плаценты. Потом начался сепсис, еле спасли.
Моей Олечке не повезло. Через месяц меня с маститом положили в Пушкинский роддом для труднородящих. Серые потолки, грязные некрашеные полы. Застиранное, в пятнах, бельё, матрасы – в засохшей крови. На второй день приказано было приготовиться к переезду в дизентерийный барак. Его уже отремонтировали, а наш был на очереди. Роженицам велели свернуть постель с матрасом, увязать и ждать, сидя на пружинах до приезда грузовой телеги. Потом погрузить свой узел и идти пешком на другой конец двора. Сёстры в это время разбирали свои тумбочки, ящички с косметикой. Возмутительно! Я это высказала в такой форме, что они погрузили узлы, а за женщинами приехала другая телега.
Всё же меня там лечили, обкалывали пенициллином, шишки не рассасывались, но температура упала. Олечку держали в детском отделении, ухаживали.
После выписки я с детьми уехала в Смоленск, собиралась жить на даче. Не получилось – рецидив, температура 40ОС. Оставив детей на маму, поплелась в больницу. Назад не отпустили. Грудь почернела, лихорадит. Олю принесли, но пелёнки взять не разрешили – нестерильные. Хотя стираные и глаженые. Нестерильные! Это в палате, где в тесноте, вперемешку, лежали чистые и гнойные и послеоперационные больные. Гнойных привезли из палаты, которую поставили на дезинфекцию из-за синегнойной палочки. Синие вельветовые халаты, ещё от американского госпиталя, переходили без стирки от выписавшихся к поступившим, других не было.
Детского отделения не было. У меня жар, у ребёнка понос. Пелёнок нет. Сняла простынь, наволочку с подушки, рубашку с себя. Утром разрешили передать пелёнки.
Свет горит всю ночь, всем по очереди делают уколы, девочка плачет, больные возмущаются.
Главный хирург, Некрасов, был в отпуске и приходил только чтоб проверить состояние больной, которой он вырезал рак пищевода и вставил трубку. Теперь это удивительно. Тогда – обычно. Несмотря на то, что после войны состояние медицинских учреждений было подорвано, врачей и сестёр не хватало, с войны не вернулись.
Пришёл обход, во главе с профессором. Они отошли, одна, в белом халате, вернулась ко мне:
– Люська, ты что здесь делаешь?
– Шурка, это ты что здесь делаешь, ведь училась на стоматолога!
– После войны врачей не хватало, я ассистировала Оглоблину. Он меня выучил, я теперь полостной хирург. Пойду попрошу Юрасова, он тебя срочно прооперирует.
Юрасов прожёг длинную дыру. В неё вложил тампон-фитиль. На другой день, после перевязки, по моей просьбе, отпустили. Мы уехали в деревню.
Через день ездила с ребёнком на перевязки. Возил сосед Мишка на своей телеге, бесплатно. Шли дожди, зонтика не было, прикрывались байковым детским одеяльцем. Простудилась, снова рецидив. Опять я на кушетке, хирург стоит с каким-то зубилом в руке. Я забеспокоилась:
– Наркоз будет?
– Будет, всё будет…
Внезапно, молниеносно ударил своим зубилом точно в рану, всё вытекло в лоток. Хирург удовлетворённо отметил:
– Стану я уродовать ножом такую молодую женщину!
Зимой 1957 г. праздновали открытие поселкового Дома Культуры. Торопились выполнить план к Новому Году, не успели прогреть. Многочисленные зрители стояли наверху, на галерее, в зимних пальто. Внизу, в накрахмаленных пачках, танцевали ученики балетной школы, среди них Оля и Наташа. Оля боялась жары и холода – в первые месяцы не гуляла, не закалялась. Заболела ангиной. Осталась субфебрильная температура. Живая, танцующая, бессчётно прыгавшая через верёвочку, она теперь смирно сидела под ёлкой, играя голубыми воздушными шарами, слабая, бледная, вялая.
Я заподозрила ревматизм, тем более, что родители – ревматики. В детской поликлинике диагноз отвергли, другой не поставили. Пришлось просить направление в Москву, в детскую диагностическую консультацию.
Два месяца ждали очередь, когда приехали, там за один день полностью обследовали. Ревматолог удивился:
– Что они там у вас, глухие? У неё уже порок митрального клапана.
– Может и глухие, слух у них не проверяла.
В качестве компенсации мы получили путёвку в хороший детский кардиологический санаторий.
Там хорошо лечили, хорошо кормили, учили кое-как и всем ставили тройки, чтоб не утомлять. Так Оля перешла во второй класс.
Через год заболела и я. Диагноз не ставят, ходить тяжело, температура 38–38,5, хотя ангина прошла. Больничный лист закрыли, дали направление в больницу. Я не могу оставлять детей. Пошла к главврачу Данненбергу. Он долго прослушивали сердце и резюмировал:
– Кажется, у вас ревмокардит. Не будем тратить время на анализы, они в вашем случае ненадёжны. Попробуем курс пирамидона. Больничный выпишем, полежите дома.
До сих пор ему благодарна. Выздоровела без больницы.
В начале 50-х годов прошлого века Фаню ночью на машине «скорой помощи» привезли в больницу, положили в хирургию с диагнозом «аппендицит». Дежурный хирург разрезал – аппендикса не нашёл. Разрезал с другой стороны – здоровый аппендикс. Сестра помчалась в гинекологию, там нет хирурга. По телефону вызвали зав. отделением Картавенко. Тот примчался. Дали эфирный наркоз, оказалась перекрученная киста яичника. Картавенко оперировал. Она пролежала два часа под наркозом, потеряла много крови, пришлось перелить донорскую. При переливании заразили гепатитом, он остался хроническим.
Можно понять трудности, постигшие медицину в военные и послевоенные годы. Не хватало врачей, персонала, денег, лекарств. И всё же чувство долга чаще всего компенсировало эти трудности.
Брежневский застой
Добрый Брежнев разложил мораль больше, чем его жестокие предшественники.
В 73-м году кроме цистита у меня целый месяц держалась температура 38–38,5. Анализ мочи показал 9–10 лейкоцитов в п. з. Врач решила, что эта цифра не подтверждает моего подозрения о заболевании почек.
На всякий случай лечила антибиотиками, после чего заболело горло. Послала подозрительный анализ крови в Смоленск, Аба мне телеграфировал: «Отмени лекарства, приезжай».
Оказалось, начался агранулоцитоз. Перед отъездом пришлось брать выписку из истории болезни с печатью и подписью главврача.
Главврач (гинеколог) прославился тем, что не имел прав из-за плохого зрения, сбил на машине «скорой помощи» пешехода. После того как вместе с двумя дамами после приёма отпраздновал день рождения одной из них. Бдительные прохожие сообщили в милицию номер машины. Дело замяли – как-никак член партии и главврач.
У нас отоларинголог был даже шизофреником, но тоже членом партии и одновременно – общества «Память». Один раз к нему пришла женщина по фамилии Каплан, он разгневался и закричал:
– Не буду вас принимать, вы стреляли в Ленина.
Но чтоб уволить, надо было исключить из партии. В партии не бывает преступников и шизофреников.
Главврач проводил утренние пятиминутки. Я ждала в коридоре. Обращение к врачам он закончил так:
– Позор для нашей больницы, что мы не выполняем план по койкодням. Я понимаю, в родильном отделение трудно что-то сделать (в этом он понимал больше Путина). Но в хирургии чтобы больные были (в этом он убедился на своём опыте).
Перед отъездом в Смоленск я намеренно спровоцировала обострение: крепко обжарила мясо, густо приправила перцем, пряным соусом, томатом, солёными огурцами. Поэтому анализ в Смоленской больнице показал 70 лейкоцитов в п. з. Меня положили в палату, где лежали почечные больные. Воскресенье, врачи выходные.
Сестра принесла успокаивающие капли и витамины. Я попросила грелку – спина болит. Она посмотрела, пощупала и обнаружила:
– У вас с левой стороны положительный симптом Пастернацкого!
Наш врач больше месяца отрицала возможность заболевания почек, а здесь медсестра, за одну минуту, поставила диагноз!
За три дня сделали анализы, экскреторную урографию, цистоскопию, специальные анализы мочи, выписали, дали рекомендации и рецепты!
Фурадонин, к сожалению, дал аллергию и отёк Квинке, пришлось заменить уросульфаном. Но соблюдала диету, съела за 2 года две корзины клюквы, вылечилась. Осталась только пониженная функция левой почки.
В середине семидесятых в группе, где я была классным руководителем, заболела девочка. Жила она в общежитии, родители – в Серпухове, отец алкоголик. В техникуме был свой медпункт и врач, Николай Фёдорович. Он поставил диагноз – ангина. Прошло две недели, состояние ухудшается, врач пожимает плечами. Наконец, Валю уже в полуобмороке увозят в больницу, обнаруживают аппендицит. Врач разрезал – прободение, кал в желудке, перитонит.
Два часа оперировал и матерился в адрес нашего медпункта. Вырезал часть кишечника, засыпал антибиотиками; положили в чистую палату. Родители не едут, я на работе. Прошу пожилую санитарку подежурить возле неё ночь, я заплачу. Она упрекает:
– Что ты, что ты! Разве ж я зверь? Мне и так не жалко. Даром посижу, одну не оставлю.
Спрашиваю хирурга, чем могу ей помочь. Отвечает, что сделал всё возможное, но сейчас появился новый антибиотик (забыла название), хорошо бы его достать. Поехала в Москву. В аптеке нет, в аптекоуправлении выстояла очередь, мне заявили, что нет сейчас во всех аптеках, и бывает редко. Я сообразила, что в институте Склифосовского больше всего шансов получить лекарство – большой хирургический корпус. Прошла туда через двор, стала около окна в коридоре, не знаю, с чего начать. Подходит санитарка:
– Что это ты так пригорюнилась?
Я объяснила ей. Она утешает:
– Погоди, я сейчас, схожу в отделение, у нас профессор такой хороший, наверняка поможет.
Минут через двадцать вернулась с лекарством.
Через полтора года я получила от Валюши письмо, что она вышла замуж и родила сына.
В 1974 г. маленькая базалиома на переносице стала чесаться и расти. Я поехала к районному онкологу. Он поинтересовался:
– Она ещё не изъязвлялась?
– Нет.
– Тогда подождём. Вырастет, начнём облучать.
Я возразила:
– Если бы не стала расти, я бы не пришла. К тому же я знаю, что на такой стадии её можно выжечь жидким азотом.
– У нас нет такой аппаратуры.
– Тай дайте направление в Моники[fn]МОНИКИ – Московский областной научно-исследовательский клинический институт им. М.Ф. Владимирского.[/fn]!
– Не могу, лимит вышел.
Я попросила у знакомого дерматолога направление в Моники, на приём к замечательному человеку и врачу Владимиру Ивановичу.
Ездила к нему много раз, он выжигал понемногу, чтоб не вызвать раздражения. Выжег начисто, навсегда, без осложнений.
Через несколько лет пришлось снова ехать в Моники – выжечь растущую ангиому. В коридоре сидели в ожидании многочисленные больные, с воспалениями и осложнениями после выжигания. Владимир Иванович умер, вместо него сидели два врача. Мне объяснили, что теперь они выжигают только злокачественные образования.
Мне вырезали ангиому позже, в 51-й больнице, она слишком разрослась для лазерной операции, приросла ножками к сосуду, отрезали 40 минут, вырезали виртуозно, без следа.
В 1975 г. я подготавливала по физике дочь своей знакомой, прелестную, улыбчивую, очаровательную девочку. В институт она поступила, но пришлось уйти из-за болезни.
Стала сильно утомляться, болели суставы, тяжело ходить, болело сердце. От всех лекарств – аллергия, пришлось отменить. При этом всегда розовое, румяное лицо, и без того красивое. Каких только диагнозов ей не ставили, от полиартрита до шизофрении и ипохондрии. Отчаявшись, родители водители водили её к «экстрасенсам». Потом снова к врачам.
Молодая женщина чахла, кашляла, еле ходила, суставы болели. Поехали в Моники, проверить последний диагноз наших врачей – «рак крови». Там сделали анализ на волчанковые клетки. Оказалось – системная красная волчанка. Профессор был глубоко возмущён:
– Ваших врачей судить надо! Такую явную болезнь просмотрели!
Больная лежит дома, ежедневно под капельницей.
В семьдесят пятом году мама лежала парализованная, после инсульта. Началось воспаление лёгких. Антибиотики не помогали. Исследование мазка в Моники обнаружило протей, резистентный к большинству антибиотиков. В половине одиннадцатого ночи мама почувствовала себя хуже. Я спустилась на второй этаж и попросила живущую там Любовь Алексеевну, терапевта, подняться ко мне. Она упрекнула:
– Что же вы так поздно. Я спать ложусь.
Пришлось вызвать «скорую».
За полгода до этого у внука Любовь Алексеевны от яблок случился анафилактический шок. С безумным криком она выбежала в коридор. Я босиком помчалась в соседний дом, где жила Евгения Ивановна, служившая тогда врачом «скорой помощи». Она прибежала со шприцем в стерилизаторе, сделала укол, мальчик очнулся.
А Любовь Алексеевна к просьбам была глуха, даже когда работала в детской консультации.
Позже Любовь Алексеевна умирала от рака прямой кишки. Дочь и внук спокойно уехали на курорт. Ухаживали соседи, кормили, обмывали, обстирывали. Однажды она спросила:
– Я так долго и добросовестно работала, а теперь все меня забыли. Почему?
Мне нечего было сказать.
В 1976 г. Валя в очередной раз лёг в больницу, подлечить сердце. Отекли ноги, а ему помогала кокарбаксилаза. Но там неожиданно поставили диагноз «острый ревмокардит» и кололи пенициллин, от которого возникла аллергия, температура, ухудшение. Мы просили вызвать консультанта и отменить пенициллин. Врач возмутилась, показалось, покушаются на её авторитет. Но самочувствие ухудшалось, скрепя сердце, она согласилась на консультанта. За день до приезда консультанта Валя умер. Жертва врачебных амбиций.
После перестройки
В 1995 г. Исаака Каганова положили в больницу с туманным диагнозом «сердечный приступ». Появились отёки. Я пришла проведать, что с ним. Удивила грязь в отделении. Дверные ручки, двери, стены, полы – грязные, мутные. В коридоре – резкий запах из уборной.
Дождалась врача, она же зав. отделением Л. А. Спросила, сердечные ли отёки. Та ответила – нет. Тогда почечные? – нет. Может быть, опухоль?
– Не знаю. Ночью дежурит хирург, зайдёт. Он не зашёл.
В истории болезни она могла бы прочитать, что у больного простатит. На следующий день у него уже была анасарка: живут раздут, лицо отёчное, жёлтое, как у почечных больных, пастозное, руки-ноги отекли. Моча отходит каплями. Мочегонных не назначают. Но я не врач.
Прошу проверить кровь на остаточный азот. Она объясняет, что в лаборатории у них такой анализ не делают. Прошу направить анализ в Моники. Опять возражают – некому везти. Наконец врач согласилась, чтоб отвезли дети.
Анализ показал остаточный азот. Я вызвала консультанта из Загорска, он прописал лазикс и диету.
Я спросила Л. А.:
– Можно, сварю ему кисель Борста?
– Сварите.
– Я пропорции забыла.
– Я тоже.
Я свой справочник Оле отдала, купила в нашем магазине, в отделе «Медицина». А её в отделении не было, и в магазине не купила, а терапевт, вроде бы.
Утром я примчалась к семи утра. Сообразила, что при таких порядках в отделении могут лазикс дать, а мочу не спустить. Так и оказалось. В 8 часов пришла Л. А. Я спросила:
– Ему после лазикса мочу спустили?
– Я дала распоряжение. Но ведь он сам мочится…(?!).
Оказывается, и распоряжения не было, утром дала. Вышло около десяти литров, с гноем и кровью. Она ушла, не взглянув.
Меня просто распирало от возмущения. Зашла в кабинет и высказала всё, что думала, закончила тем, что она не врач, таких на выстрел нельзя подпускать к больным. И к заведению – у неё грязи больше, чем у нас в котельной.
Она расстроилась, из накрашенных глаз потекли чёрные струйки. Но мне не жаль было, пусть хоть чуть-чуть поймёт, зря все молчат.
Позже женщина из гинекологии рассказала, как из гинекологии в терапию прибежала врач – у неё умирала больная, которую привезла скорая, а гинекологической патологии не нашли.
У заведующей пили чай с тортом. Она удивилась вторжению и просьбе немедленно пойти к больной.
– Но она умирает, – умоляла гинеколог.
– Ну и что. Больные умирают. Чай-то можно допить?
Заведующая эта и сейчас работает.
Говорят, изменилась к лучшему(?). А Исаака дети увезли в отделение урологии районной больницы, которым заведовал уникальный хирург и человек Константин Сергеевич Устинов. Он сделал две операции, первые дни перевязывал сам, потом научил этому Нюру, она уже дома долечила. В отделении у Константина Сергеевича чистота, чудные девочки-сёстры, практикантки из медучилища, ответственность за работу у каждого.
Он вскоре умер, переутомлялся. Помнят его почти все мужчины города.
На нынешних врачей нашей поликлиники жаловаться незачем. Они внимательные и квалифицированные. Но платят им мало, а требуют много. Оборудование убогое. Персонала не хватает. Больных много. Времени не хватает. Сами врачи больные. Хирург, спасший мою студентку от перитонита, работает в поликлинике. Ему 80 лет, плохо видит, теряет память, а заменить некем…
* * *
В прошлом году ангина меня слишком долго донимала, какая-то вялотекущая. Анализ крови моего подозрения на агранулоцитоз не подтвердил. Я хотела уходить, но врач окликнула:
– Куда вы спешите? Не заметили, что у вас РОЭ – 77!
Она прослушала – вроде бы воспаление лёгких. После антибиотиков прошло. Но пищевод болит при глотании, изжога, шея болит. Железы вроде не увеличены.
У вас в центре обнаружили эзофагит и его вылечила. А температура держится, слабость, потливость, неожиданная тахикардия (у меня обычно пульс 45–50). Наконец шея стала болеть сильнее, проступила увеличенная щитовидка, вся, справа, слева, в центре. Никто не заметил. Поэтому и РОЭ держалось такое высокое. Хэппи энд, вылечила все три болезни.
Год назад умерла Лена Казаковцева. От лейкоза и химиотерапии у неё резко снизился иммунитет. Внезапно невыносимо заболела нога. У нас в городе хромает треть людей, то ли вода плохая, то ли воздух. Врачи полагали – артроз. Но боль ужасная. Электромагнитный резонанс выявил остеомиелит, бедренный сустав – в гною, поэтому и температура, и боль невыносимая.
Операция прошла благополучно. На другой день, уже в палате, Лена осталась одна, захотелось в туалет. Пыталась достать судно (нога привязана к доске), она упала. Отправили в реанимацию. Это произошло девятого мая.
Сёстры из реанимации, увидев, что Лена пришла в себя и нормально разговаривает, отключили от аппарата и ушли. Она умерла. Когда сёстры праздновали День победы.
Все проблемы общества связаны с моралью. Ни законы, ни религиозные заповеди не могут заставить людей поступать нравственно. Мораль закладывается с младенчества, – воспитанием, образованием, идеалами, к которым надо стремиться. Сегодня у нас идеал – богатство любой ценой и вседозволенность.
Проблема мировая, решать её надо соглашениями конфессии и властей, и начать с экуменизма, чтоб прекратить хотя бы религиозные конфликты и террор.
В отдельно взятом медицинском учреждении многое зависит от руководителя и его требовательности к врачам и персоналу учреждения. Коллектив, как у японцев, может стать семьёй, где все проблемы будут задевать каждого, и создастся общественное мнение, препятствующее распаду.
